Психиатрическая больница: взгляд изнутри

депрессияПСИХИАТРИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА: ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ

заметки психолога о работе в отделении неврозов
психиатрической больницы

 

Недавно я уволился из отделения психиатрической больницы. Психиатрическая больница, дурдом. Дурка. Психушка, как говорят в народе. Я устал. Устал за два года и почти два месяца. Устал приобретать новый опыт, строить отношения с коллегами, стараться выслушать и подбодрить каждого из большого потока пациентов… Этот опыт не вычеркнешь, не забудешь, но он уже в прошлом. Начинается новый этап жизни и самое удобное время – первые дни после увольнения – собрать все воспоминания, пока они еще свежи в памяти и выплеснуть их вовне. Из сознания. Из души. Чтобы не тяготили.

Сначала я хотел назвать эти воспоминания «Записки из сумасшедшего дома», но погуглив, понял, что такие заглавия достаточно распространены. Правда, пишут такие заметки восновном бывшие пациенты психиатрических больниц, а не их работники. Но тем не менее, я решил отказаться от такого названия, пусть будет просто Взгляд изнутри. Эти заметки, естественно полностью субъективные, отражают мое видение своей работы в этом учреждении и мое же отношение к себе самому, к своим собственным чувствам в тот момент, когда я их пишу, в июне 2019 года.

В силу понятных обстоятельств, я не буду конкретизировать город, в котором живу и работаю, и соответственно, не буду называть больницу, место работы. Не будет имен и фамилий. Тот, кто меня знает, и так догадается, а тому, кто не знает, эти подробности будут просто неинтересными.

Я пришел на работу в психиатрическую больницу от безысходности. Это ощущение подступало с двух направлений. Во-первых, я переселенец из Донецка, и мне необходимо было хотя бы как-то зарабатывать на жизнь после острой фазы войны. Первое время я работал по прежнему своему профилю – экономистом, но оставил эту работу в надежде реализовать себя в психотерапии. Однако планы на скорое создание на новом месте своего собственного психологического бизнеса с партнером провалились.

Во-вторых, я был очень самонадеян, начав свою карьеру психолога. Я думал, что вскорости смогу жить за счет оплаты моих услуг частными клиентами. На самом деле, в Донецке, перед бегством, в апреле-мае 2014 г. у меня, еще не имеющего государственного диплома, появилось только два первых клиента. А новый город, в котором я поселился как  беженец, оказался совсем не готовым к тому, чтобы принять меня как своего спасителя от душевных страданий и выстроиться в очередь к моему кабинету. Он попросту обо мне ничего не знал. Поэтому я вынужден был заняться поисками работы.

Информация о вакансии пришла ко мне совершенно неожиданно, я воспринял ее без особого энтузиазма, но все же рискнул появиться в кабинете главного врача психиатрической больницы. Он обрисовал мне мои возможные задачи, трудности, которые могли ожидать впереди и дал время подумать. Я думал около 10 дней и снова пришел, уже с дипломом, и написал заявление о трудоустройстве. Через три дня я вышел на работу.

Больница состоит из двух частей, разнесенных по разным концам города, я работал в той, которая расположена в самом его индустриальном центре. Из окон моего кабинета были видны широкие пространства с градирнями, трубами металлургических цехов и агломерационной фабрики. Вместе с высоким небом и красивыми облаками они составляли вполне приятный для глаза техногенный пейзаж. Пару раз на заводе, принадлежащим одному из донецко-украинских олигархов, что-то отчаянно горело, закрывая полнеба черным дымом. Но потом все успокаивалось. Иногда чувствовался сильный приторный запах, явно промышленного происхождения, но говорят, что в советские времена было хуже.

Отделение неврозов или пограничных состояний принимает людей с такими состояниями, как панические атаки, фобии, сильная тревожность, некоторые виды депрессий, психосоматическими проявлениями, всякого рода головокружениями, онемениями, головными болями, не связанными с органическими заболеваниями. Бывают, в силу разных обстоятельств, пациенты с более тяжелыми расстройствами, вплоть до шизофрении, эпилепсии, но все же они составляют, может быть, 5-7% от общей массы лечащихся. Чаще всего, врачи воспринимают пациентов этого отделения как людей, у которых психические расстройства вызваны личностными качествами, их характером. Они называют их истероидами. Истероид или попросту истерик – это человек, который привык получать внимание за счет своих болезней, в сильной степени эгоистичен, любит быть в центре внимания, очень плохо разбирается в своих чувствах. Попадая в стрессовую ситуацию, он или она как бы «направляет», «отбрасывает» свои чувства, в тело, получая «на выходе» онемение, головокружения, паники, одышки, страх быть в людных местах, боли и дискомфорт в желудке, в половых органах и т.д. Большая часть из них – тревожно-мнительны, ипохондричны, очень бояться за свое здоровье, часто по году-полутора ходят на обследования к разным соматическим врачам, пока те не скажут им, что у них с телом все в порядке и надо идти к психиатру. В отделении они, как правило, получают некоторый набор психотропных препаратов, состоящий из антидепрессанта, нейролептика и транквилизатора. В результате приема этих лекарств у них налаживается сон, проходят боли и дискомфорт в теле, снижается уровень тревожности.

У большинства этих людей, вероятно у 80% из лежащих в отделении,  детство прошло в семье, в которой один или оба родителя были алкоголиками или наркоманами, либо же они пережили в детстве развод или смерть родителей. Или им приходится ухаживать за хронически больными родителями или собственными детьми, полностью погружаясь в заботы и теряя на это свои силы и эмоциональную энергию. Очевидно, что их «истероидность», желание быть в центре внимания, плохое понимание своих чувств чаще всего формировались в детстве в очень жестких условиях и они учились выживать как могли. Их никто не учил тому, как различать свои чувства, как правильно их выражать, как строить отношения с другими людьми здоровым образом и часто они плохо понимают как разрешить трудность реальной жизни. Поэтому они остаются в чем-то большими детьми. С ними бывает очень трудно, но  они также и сильные, активные по-своему люди, которые страдают от проявлений своей лично истории.

Процентов тридцать от общего потока – это люди, которые уже лежали в больнице, что говорит о не очень-то высокой эффективности психиатрической помощи. Многие привыкают годами посещать это отделение. Многие из них, чувствуя себя хорошо на проводимом лечении, за два-три дня до выписки дают ухудшение симптоматики или даже возврат к прежнему состоянию. Врачи легко определяют такие изменения симптомов и чаще всего не ведутся на них, выписывая таких пациентов вовремя. Но есть и те, кто после первого раза больше не появляются. Таких много. Кто-то уехал, кто-то переборол свои страхи, кто-то поработал с психологом. Кто-то перешел на более легкие, не психотропные препараты, обладающие успокаивающим действием.

Поток пациентов в отделении огромный. Есть план, который нужно выполнять и завотделения следит за ним неукоснительно. Часто вся больница выполняет план за счет нашего отделения. За время моей работы количество пациентов только один раз снизилось до менее чем 30 человек в день. А бывало и 40, и 50, и больше. Дается это за счет огромного душеного напряжения персонала и лично завотделения. Но об этом позже.

За частью пациентов приходится особо следить для предотвращения суицидов или еще каких-либо тяжелых проявлений психических расстройств, например, эпилептических припадков. Их берут на особый контроль. Каждый день всех присутствующих пациентов опрашивает медсестра, записывает симптоматику и на утренних пятиминутках, растягивающихся почти до часа, зачитывает перед персоналом. После этого идет раздача препаратов, пациенты получают их на день, сидят или лежат в отделении, и так как это дневной стационар, к трем часам дня расходятся. Обычно лечение продолжается чуть больше трех недель.

Моя задача, как психолога, заключалась прежде всего в психодиагностике. Она включала в себя проверку памяти, концентрации, качественных характеристик мышления, а также оценку личностных качеств человека и иногда интеллектуальных способностей, то есть измерение IQ. В ходе диагностики иногда удавалось определить есть ли у поступившего на лечение пациента признаки каких-либо органических изменений, связанных с возрастом или же с реальными заболеваниями нервной системы, скажем, рассеянным склерозом. Можно было увидеть признаки шизофрении или эпилепсии, аутизма, олигофрении. Наиболее частыми были проявления – или их отсутствие – невротических расстройств, такие как легкие нарушения концентрации, забывчивость.

Чаще всего, на момент прихода пациента ко мне на обследование, врачи  сами уже оценили состояние человека и по большому счету мало нуждались в моей помощи. Но, видимо, так уже теперь заведено, что психолог нужен по штату и у него иногда спрашивают его мнение по поводу того или иного пациента. В конце моей работы в отделении я заметил, что все же моя помощь была важна в сложных случаях, например, при появлении пациента, который хочет сменить пол. В этом случае его тщательно обследуют и дают время самим себе для того, чтобы отличить истинную гендерную дисфункцию от шизофрении [хотя я уверен, что смена пола – это сознательный выбор, который определяется неверными предпосылками, и сам я разрешение на такие операции не давал бы].

Шизофрения, многие виды депрессии, эпилепсия считаются заболеваниями «эндогенными», то есть внутренними процессами в мозге человека, необъяснимыми, неизлечимыми, связанными с дисбалансом химических веществ. В заключении, которое составляется на пациента, есть строка о том болели ли его родственники психическими расстройствами. Положительный ответ на этот вопрос утяжеляет лечение, вызывая естественное профессиональное подозрение у психиатров.

Большинство пациентов на диагностической встрече со мной спрашивали: «Доктор, скажите, а я не схожу с ума?» Мне приходилось разъяснять им, что с ними все в порядке, что у них восновном функциональные, то есть поправимые расстройства. И что все, что с ними происходит, пугает их только потому, что они никогда в жизни ни с чем подобным не сталкивались. Большая часть этой симптоматики может быть объяснена адаптацией к стрессовым ситуациям и, с моей точки зрения, не требует медикаментозной поддержки. Особенно мне больно было видеть, как супругов недавно умерших своей или насильственной смертью женщин и мужчин «лечат» транквилизаторами, вместо того, чтобы дать прожить, выплакать, выкричать свое горе, свою тоску и безысходность. Тем самым затягивая на годы процесс принятия тяжелой потери и притупления своих острых чувств. Или то, как явных алкоголиков и наркоманов называют «невротиками», дают антидепрессанты, тем самым внося вклад в усиление их зависимости.

Вторая моя задача состояла в том, чтобы проводить так называемую «психокоррекцию», то есть попросту говоря, психотерапию. Через полгода после начала моей работы главный врач предложил заведующей моего отделения, чтобы психокоррекиция проводилась с каждым пациентом. Поэтому я получил жесткий – из-за него у меня случился самый значимый конфликт с ней – приказ  на проведение такой работы. Чем я и занимался, начиная с августа-сентября 2017 г. до увольнения. Я проводил диагностику с двумя пациентами в день и еще с двумя – психотерапию. Потом бежал в свой офис, чтобы работать там уже частным образом со своими клиентами.

С чем я пришел в больницу… Я пришел на работу сюда с огромным чувством протеста против психиатров. Я был убежден в том, что современная медикализированная психиатрия неверно воспринимает людей и психические расстройства. У меня были и есть реальные основания для того, чтобы не доверять психиатрическому лечению депрессий, паник, фобий, так называемых навязчивых состояний. Каждый, кто знаком с темой той же депрессии, может очень быстро найти известные во все мире книги и статьи о том, насколько неверным является подход к этому расстройству как к болезни, вызванной химическим дисбалансом в мозге. О том, как много в современной медицине связано с давлением фармацевтических компаний, а не объективным процессом исследования физиологических причин психических расстройств. Достаточно назвать книги Дороти Роу «Депрессия: выход из вашей тюрьмы», Терри Линча «Наваждение депрессии: миф о химическом дисбалансе в мозге», «По ту сторону Прозака», книги проф. Д.Хили, напр. «Эра антидепрессантов» и др. Однако это не мешает психиатрии быть неуязвимой для критики, и постсоветская украинская психиатрическая больница в этом смысле осталась полностью неизменной с 1991 г.

Конечно, я смотрел на психиатров как на врагов. И конечно с таким внутренним настроем я не мог не испытывать с самого начала сильнейшего внутреннего напряжения. Я чувствовал себя «засланным казачком», Штирлицем от психологии в Третьем Рейхе психиатрии.

Странно, но сейчас, когда я пишу эти строки, больше всего ошибок у меня в текстовом редакторе появляется именно в слове «психиатрия». Может быть это просто случайность, а может быть и нет…

Кроме того, я пришел на работу, как и многие психологи, с надеждой на то, что я смогу помочь себе самому найти клиентов для частной терапии и смогу тогда покинуть государственную службу. То есть в каком-то смысле, я не был до конца открыт со своим работодателем – я хотел воспользоваться им как средством для своего собственного развития и как можно быстрее покинуть. Но жизнь быстро внесла коррективы и этот настрой начал меняться. Мои собственные обязательства перед семьей, объективная оценка ситуации с доходами, клиентами показала, что быстро я из больницы не уйду. Отказ от этой мечты и осознание сложности самой профессии, новых задач в рамках моей должностной инструкции, не дались мне легко. Я злился на себя, на обстоятельства, на врачей. Чувствовал, что мне придется смириться с существующим положением вещей на неизвестный срок и потому испытывал напряжение и тревогу, разочарование и печаль. Конечно, это не усиливало радость от жизни и спокойствие при поездках на работу.

График работы в больнице такой, что я должен был из дальнего района города, который не хотелось менять из-за хорошей экологии и дешевизны жилья, добираться в отделении не менее часа. Два моста через крупную реку в это время были полностью забиты машинами и ни маршрутка, ни собственная машина не могли проскочить их быстрее чем за 45-50 минут. Приехать нужно было к 8-ми утра, а значит встать никак не позже 5.30. Я никогда в таком режиме не жил и у меня быстро сформировался в сознании некий внутренний будильник, который И.Павлов назвал в свое время «сторожевым пунктом». Он срабатывал около 4 утра и я уже ничего не мог с ним поделать, уснуть еще на какое-то время удавалось очень редко. Кроме того, в отделении как-то зачитывали приказ о выговорах, так вот, один из них был связан с тем, что главный врач лично проверил одно из отделений и наказал опаздывающих. Среди них были люди, которые опоздали на 5, 7, 10 минут, причем у них уже были подписанные им же заявления на право такого опоздания. Естественно, что напряжение утром у меня зашкаливало – «как бы не опоздать!». Даже работая много лет в вузе, я не испытывал такого напряжения, там всегда можно было задержаться на некоторое время и не было таких жестких проверок с оргвыводами.

Для того, чтобы попросить отгул на день или часть дня, нужно было заранее – или, если это было что-то срочное – прямо в тот же день завезти в отделение заявление, в соответствии с которым тебе потом высчитывали деньги из заработной платы. Это тоже не доставляло удовольствия, так как расслабиться и просто пережить дома день-другой начавшийся насморк было крайне проблематичным делом. На два дня за свой счет никто бы не отпустил, а выпрашивать день или пару часов всегда хотелось только в крайних случаях. В любом случае, это могло вызывать недовольство руководителя.

Следующей трудностью было то, что на меня обрушился вал симптоматики наших пациентов. Я не ожидал от себя острой реакции, но она была. Труднее всего было пережить длительные пятиминутки в начале рабочего дня. Зачитывались опросные листы по всем пациентам, которые лежали в отделении, о том, что они чувствовали на протяжении вчерашнего дня. Кто-то плохо спал, у кого-то была тревога, кто-то испытывал головокружение или тошноту. У кого-то чесались половые органы или текла слюна. Некоторые испытывали паранойю или находились в бредовом состоянии. Кому-то было лучше, кому-то хуже. Кому-то меняли препараты, кому-то сохраняли. И все это озвучивалось вслух.

Я «нагребал» на себя и своих близких всю симптоматику, которую слышал в отделении. Дольше и противнее всего у меня в голове звучал вопрос к самому себе – а нафига я сам не пью каких-нибудь таблеток? Вот ведь этому мужчине или этой женщине чтобы они хорошо спали достаточно попить прописанные транквилизаторы и все, у них уже замечательный сон! А я должен проделывать какие-то фортеля, какие-то особые штуки – молится, медитировать, открывать и разряжать свои чувства – вместо того чтобы просто «ам» — и стать спокойным! И никаких тебе жизненных невзгод и треволнений. Надоел этот вопрос, но слышал я его в себе до самого конца работы. Голос слабого, уставшего и испуганного жизнью ребенка, которому просто хотелось бы спрятаться от всех стрессовых ситуаций.

Мне было страшно, по временам на пятиминутках, особенно после недосыпа, я чувствовал приступы паники, ничуть не хуже наших собственных пациентов. Я искал проявления шизофрении то у себя, то у своих близких. Мне они все казались эгоцентриками, ипохондриками и в целом негодными больными людьми, которые не хотят услышать меня и пройти курс психотерапии. Чтобы выздороветь. Я сильно злился на них.

Придя в первый день на работу, я попал на консилиум с участием доктора медицинских наук о том, есть ли у данной конкретной пациентки симптомы шизофрении или нет. Хотя я был лишь безучастным наблюдателем, на меня процесс произвел неизгладимое впечатление. Я видел в этой достаточно молодой женщине человека, который запутался в жизни, предпринимал колоссальные усилия, чтобы ею – своею жизнью – как-то управлять, у нее ничего не вышло и она, устав от всего, почувствовала психический и физический дискомфорт. На каком основании все это нужно называть болезнью? Причем столь сильно стигматизированной в обществе и соответственно привязывать ее к пожизненному лечению, которое само по себе является травмирующим и вызывающим множество побочных эффектов? Какое право имеют эти люди в белых халатах решать судьбу другого человека таким жестоким образом, тогда, когда ей нужен просто хороший психотерапевт? Ведь мировая психотерапевтическая литература заполнена примерами того, как тот или иной психотерапевт помогал выйти так как называемому шизофренику из своего состояния, например, известно это о К.Юнге, В.Сатир и др.

Я обложился той литературой, которая сформировала мое психологическое мировоззрение, прежде всего пересмотрел книгу Дороти Роу «По ту сторону страха», в которой предложена психологическая модель психических расстройств, с которыми имеет дело медицина. Я старался высмотреть, выудить из нее ту картину, которая придала бы мне уверенность перед лицом психиатрической системы. Я хотел быть уверенными в себе, в своих убеждениях, и доказать себе, что не правы люди в белых халатах. Мое мировоззрение, мои убеждения и ценности подверглись мощному удару сомнения. Ведь то, что я видел было настоящим, осязаемым, весомым. Это все можно было потрогать, увидеть записанным в историях болезней, в жизни пациентов. Мне нужно было время и силы, чтобы как-то переработать, уложить это все в своей голове, совместить со своими взглядами и убеждениями. Возможно, часть своих убеждений мне предстояло отбросить. А это, как показала Д.Роу, невозможно без тревожности и даже элементов депрессии. Расставаться со своими картинками мира и убеждениями всегда больно и некомфортно.

Очень часто, видимо в качестве эмоциональной разрядки, два врача, я психолог и медсестры, по инициативе завотделения, на пятиминутках обсуждали пациентов. Их поведение, отношение друг к другу, факты из жизни. Иногда это было необходимо, чтобы понять природу заболевания. Например, действительно ли человек испытывает бред преследования или же у него есть реальные основании опасаться за свою жизнь. Или например, действительно ли так тяжело живется женщине с мужем и детьми, или же она все очень сильно драматизирует, стараясь вызвать жалость к себе и дополнительную порцию сочувствия. На таких пятиминутках мы шутили, часто ерничали над пациентами, называли их эгоистами, проговаривали свою злость. Точнее, врачи и медсестры. Медсестры меньше, врачи больше, особенно заведующая отделением. Очевидно, что это был род групповой психотерапии, своеобразная группа самопомощи, потому что выдержать напряжение такого потока психически нездоровых людей и остаться в эмоциональном равновесии, с моей точки зрения, практически невозможно.

Я только под конец работы стал участвовать активно в таких «расслабительных» обсуждениях и в плане  уточнения симптоматики для врачей, и в плане шуток. Хотя мое отношение к пациентам иное, чем у врачей. И там, где они видели «личность», то есть неизменные свойства характера человека, которые никак не поменять, я сразу начинал видеть возможности для терапии. Я сразу примерял себя к этому человеку: а как бы я с ним работал, чтобы я мог ему предложить для помощи в изменениях?

Я начал осваивать диагностику. К тестам я, как и многие психологи, относился очень скептически. Мне всегда казалось, что это какая-то профанация – ну как можно понять что-то о человеке за полчаса или час ответов на вопросы? Хотя кое-что со времен учебы в Донецке я использовал со своими клиентами, но то были очень мудреные тесты и они не давали мне никакой значимой для  работы информации. А тут пришлось осваивать новые, довольно сложные, причем в привязке к диагностике патологий. Естественно, напряжение и неуверенность, как и при освоении любого нового дела, резко усилились. Потом, по мере появления навыка, тесты стали для меня достаточно простым делом, некоторые из них превратились  в обязательный инструмент в работе с частными клиентами. Однако у меня появилась масса вопросов к самому себе и к тому, с чем я имею дело. Что измеряют тесты? Врожденные свойства личности? Ситуативные реакции? Могу ли я, как психолог, ожидать изменений в тех личностных качествах, которые выявлены тестами? Могу ли я с этим работать? Могу ли говорить об этом клиентам? Не гипнотизирую ли я сам себя результатами тестов? На многие из этих вопросов у меня до сих пор нет ответов.

Главное в том, что тестирование далось мне с трудом. Вопрос был не только в том, что оно не было мне до конца понятным и приемлемым. Не было курсов при больнице, на которых обучали бы как правильно ими пользоваться именно для психиатрии. Как правильно оформить заключение, что и в какой форме хотят видеть врачи. Через несколько недель после поступления на работу мне довелось тестировать человека, который хотел сменить пол. Мужчина, одевавшийся в женскую одежду. Заявлявший, что много лет у него уже есть муж. Я вспотел, пока анализировал тесты и писал заключение. Оно все равно не понравилось комиссии, которая принимала решения разрешить ли операцию или нет. Я очень боялся того, что меня осудят и признают неадекватным в исполнении данной работы. Напряжение было очень высоким.

Напряжение, вызванное освоением новой профессии, страх перед симптоматикой, протест против неправильного лечения людей, которым, с моей точки зрения, не нужны никакие таблетки, жесткий, непривычный график работы привели к стойкой бессоннице… В течение рабочей недели я не спал, как правило, одну ночь полностью, и еще пару-тройку дней спал по нескольку часов, просыпаясь ранним утром, часа в три-четыре. Естественно, я боялся признаться в этом коллегам, так как считал, что в белых халатах все люди должны быть абсолютно здоровыми. Я думал, что если коллеги узнают о моем состоянии, то меня признают неадекватным и к тому же предложат принимать наши же препараты… А это для меня было абсолютно неприемлемым.

В психиатрической больнице у персонала есть два главных страха. Это возможное самоубийство кого-то из пациентов, и уголовное преследование. Понятно, что многие психические расстройства потенциально могут приводить к суициду, поэтому этот страх оправдан, но он в нашем отделении превысил все мыслимые пределы. Да, в больнице пару лет назад такое произошло в остром отделении, этот случай стал известен, его разбирали, часть смены тогда выгнали, завотделения понизили. Не знаю, как было со следствием, может быть, оно до сих пор продолжается. Но большинство пациентов суицидов не совершает или если такое происходит, то так, что это никак не может быть связано с нашим лечением. Но вот настороженность и соответственно злость на персонал, который иногда совершает реальные или мнимые проступки, превратились в общую атмосферу. Эта атмосфера вызывает сильное напряжение, усталость, и как следствие, громкую ругань, злость со стороны завотделения на медсестер, санитарок. Она может перейти от шутки и улыбки без особого предупреждения к жестким и громким отчиткам.

Что касается прокуратуры, то среди наших пациентов обидчивых жалобщиков довольно много и они часто пишут или могут написать, и их тоже боятся. Иногда они жалуются справедливо, иногда нет. Но мне известны завотделения более спокойно относящиеся к этому вопросу, у которых нет особых проблем с законом, с жалобами и с прокурором. В нашем отделении настороженность и напряжение приводили к крикам, скандалам, злобной ругани со стороны завотделения на персонал. Как сказал один из профессоров, за нами теперь многие следят и ловят нас на каждом слове, мы должны быть готовы к этому. Вот эта готовность и достигается тем, что всем пациентам мы улыбаемся, а сами себя высекаем за закрытыми дверьми очень и очень часто.

Многое было в моем душевном состоянии было связано с личностью заведующей отделения. Молодая, моложе меня, харизматичная женщина, занимавшая это место на протяжении трех-четырех лет до моего прихода. Улыбчивая, много времени уделяющая пациентам, проводящая два обхода на неделе, чтобы пообщаться с ними и многих подбодрить. Замкнутая, холодная. Самоуверенная. Стеничная. Вобщем, лучший вариант для такой должности и потока людей.

Я не понимал ее стремления выполнять план любой ценой. Я не понимал того, что она позволяла себе орать на персонал, включая меня, психолога. Я не понимал, почему она стремится улыбаться и показать себя с лучшей стороны пациентам, но при этом нас иногда отчитывает так, что порой трясутся стеклянные предметы на столе и на потолке. Я не понимал, почему она не говорит большинству пациентов о том, что им не нужны препараты. Что им нужно найти, увидеть в себе силы и ресурсы, которые помогут справиться с трудностями. Почему она не видит, что в стрессовой ситуации, за редким исключением, длительное принятие антидепрессантов приводит к зависимости от них, отказу от опоры на свои человеческие силы и надежду на что-то внешнее, на внешний костыль. В своей частной практике я сталкивался с некоторыми ее тяжелыми пациентами, принимавшими антидепрессанты годами, и очень редко кому из них удавалось самостоятельно отказаться от них. Хотя у них не было ничего, кроме сильной тревожности и неумения принять свои собственные чувства.

Только к концу работы до меня стала доходить та простая истина, что психотерапия не для всех. Что найти в себе силы – это значит начать их искать, но для этого нужно понять, что их можно найти. А интеллектуальный уровень многих людей не позволяет этого сделать. Впрочем и во всем мире, потребителями психотерапии является высшая часть среднего класса, то есть люди, имеющие высшее образование и определенный уровень доходов. Значит, они могут понять для чего психотерапия. Но видимо многие люди этого сделать не могут и им придется всю жизнь обходиться медицинским костылем. Если бы не наше отделение, многие из них просто умерли бы, в том числе совершив самоубийство. А может быть многие выжили и забыли о своих симптомах. Как без больницы, так и без всякого психологического консультирования.

Моя завотделения вызывала уважение и одновременно страх. О ней говорили, что она никогда не дает в обиду членов своей команды. В то же самое время, она может наказывать свой персонал как злобная, рассерженная, контролирующая мать. Именно это псевдо-материнское поведение и вызывало сильнейшее напряжение. Она как бы транслировала напряжение больницы через свою личность на нас, десяток подчиненных ей людей, которые нашли для себя возможным зарабатывать на жизнь в отделении неврозов психиатрической больницы. У нас была очень добрая и мягкая старшая медсестра и вот однажды, поздравляя ее с днем рождения, завотделения пошутила, что если бы не старшая, берущая на себя ее собственный гнев, она бы нас всех уже давно разорвала на куски. В целом, очень точная шутка, в которой была даже доля шутки.

Через полгода у меня произошел с ней серьезный конфликт. Возможно, для нее это была простая рабочая ситуация, каких множество случается в отделении. Главный врач больницы указал ей, что нужно с каждым нашим пациентом проводить хотя бы один раз психокоррекционную беседу [лучше бы создал психотерапевтическое отделение, чтобы оказывать помощь всему потоку невротизированных пациентов силами многих психологов, а не одного человека, заваленного посторонней работой!]. Она передала мне это послание и мягко сказала, что нужно будет это как-то начать делать. Из-за ласкового тона и полувопросительной интонации я не воспринял это как приказ. Несколько дней я провел в прежнем своем режиме, то есть делал диагностику с двумя пациентами и по собственному желанию выбирал того или иного больного и проводил  с ним или с ней терапию. Причем, я довольно часто работал с одним и тем же человеком.

Через пять-шесть дней меня вызывает к себе завотделения и строго спрашивает, а почему, мол, вот этот молодой человек выписывается, а у него нет записи в истории о том, что с ним проведена обязательная психокоррекционная работа? Я брякнул что-то типа того, что он бедный мальчик, ему не хватило, мол, меня… Это вызвало бурную реакцию с ее стороны, она начала кричать и потребовала немедленно, чтобы я провел с ним беседу, а потом добавила, все сильнее заводясь: «Я Вам разрешила полгода самому приспособиться, самому выбрать себе удобную нагрузку, а Вы ничего не сделали для этого [Крик]. Так вот, теперь Вы будете делать пять человек в день – три в диагностику и двое в психокоррекцию!!!!»

Я быстренько побеседовал с ним и перенабрал свое заключение. Однако в него вкралась ошибка. Я набирал свои бумаги в текстовом редакторе Ворд. Для максимальной автоматизации процесса я вставил в качестве маркера даты поле, которое автоматически  указывало дату того дня, в который включался компьютер. Заключение того парня, с которым я не провел психокоррекцию, было мной распечатано сегодня, то есть получило сегодняшнюю дату, но он уже был выписан  и я никак не мог с ним встречаться именно  в этот день. Именно это вызвало гнев завотделения: если бы бывший пациент совершил самоубийство  и нас проверяла бы прокуратура, неверная дата могла бы вызвать подозрение о подделке всей работы. Видимо, такова логика страха. Вот с этим заключением с неверной датой завотдления ворвалась ко мне в кабинет и начала кричать, тыкая в дату, что я буду прокурору показывать это заключение и с ним буду объясняться, когда меня вызовут к нему. Я извинился, передал бумагу, но два вопля в один день вызвали бессонницу на две ночи подряд.

Дело в том, что в психиатрической больнице нет точных нормативов работы психолога. За два месяца до моего прихода из больницы уволилась знакомая психолог с двадцатилетним стажем, от которой потребовали обслуживать четырех человек в день, а она отказалась. Она ссылалась на советские времена, когда нормативом была диагностика двух человек в день на одного психолога. Сама диагностика, если ее проводить полностью, занимает полтора- два часа и еще час уйдет на обработку и оформление результатов. Мне не хотелось работать с пятью пациентами при смене в семь часов. Я еще писал заключения на русском языке, но все равно каждое занимало около 20-30 минут, это в том случае, если не было каких-то особенных записей в нем. Если же это был пациент, которого ждало обследования комиссии или врачи должны были принять решение о диагнозе в условиях собственного непонимания того, что происходит, детальность записей и необходимое для них время становились еще больше.

Конечно, мне не хотелось работать с таким большим количеством людей. Усталость, напряжение и бессонница, как мне казалось, усилятся еще больше. Не будет ни минуты свободного времени. Я не спал две ночи подряд, хотел уволиться, мое самолюбие страдало и плакало. Мне хотелось, чтобы разговор завотделения был бы другой. Я бы все понял и при использовании спокойного, мирного тона. При моей склонности к подчиняемости и ориентации на правила важных для меня людей, я бы все сделал без воплей с ее стороны.

После плотной работы со своим психотерапевтом, я немного успокоился, постарался принять ситуацию и решился на разговор с завотделением. Он занял 30 секунд на понедельничной пятиминутке, я выдавил из себя, что мне 5 человек много, давайте 4-х. Она согласно кивнула головой и занялась другими делами. С тех пор и до конца своей работы здесь я так и работал. Простил ли я завотделения? Да. Помню ли я об этом случае? Да. Это для меня урок работы в крупной государственной больнице, со своими корпоративными правилами и проявлениями человеческих характеров на фоне выполнения бесконечного производственного плана. В котором никто не подозревает о профессиональном выгорании.

На каждой пятиминутке я, словно маленький ребенок, следил за лицом завотдления как за лицом матери в надежде понять в каком она настроении и чего от нее сегодня следует ожидать. Иногда мне удавалось предугадать бурю, но само ожидание было порой невыносимым. Может быть это было поведение маленького ребенка, может быть у меня не было опыта для того, чтобы чувствовать себя более уверенно. Но мне уже достаточно – я больше не хочу его приобретать таким образом.

Было еще пару конфликтов за эти два года, в том числе и с главным врачом. Однажды, я предложил одному из пациентов, которого он курировал лично, пройти реабилитацию от наркотической зависимости в нашем реабилитационном центре и упомянул о группах Анонимных Наркоманов. Я также сказал, что в случае прохождения реабилитации можно будет когда-нибудь отказаться от психотропных препаратов, ведь такова сила Программы 12 Шагов. Этот парень сразу же сказал об этом своему отцу, а тот немедленно сообщил главному. Видать, испугался, что сын выйдет из-под контроля и начнет свою жизнь строить не так, как хочется ему. Через три дня моя завотделения повела меня к главному врачу, сказав, что он в бешенстве. Тот начал разговор очень странно, я его не понял, административный язык выражения эмоций все таки отличается от русского и украинского языков, и в тот раз покинул быстро кабинет. На следующий день меня снова повели к нему, он задал мне пару вопросов, потом как-то более мягко рассказал, что я нарушаю лечебно-диагностический процесс и что в следующий раз он меня уволит. Также он пообещал выговор. Я не стал с ним спорить, написал объяснительную и начал ждать выговор. Выговора не было недели три, а потом, в связи с моим небольшим участием в помощи жертвами одной автокатастрофы, он мне объявил, что у него рука не поднимется подписать выговор, то есть он меня простил. Однако, у меня есть некоторое подозрение, что никакого выговора и не могло быть – не было никакой мотивации для него. Во всем мире наркоманам предлагают реабилитацию в Анонимных Наркоманах, в реабилитационных центрах, работающих по Программе 12 Шагов, за что мне было давать выговор?

Потом  одной из пациенток нашего отделения,  впрочем не первой, я порекомендовал сходить на двенадцатишаговую группу самопомощи для родственников алкоголиков. Она сделала это, ей не понравилось, она сказала завотделения, что это секта и что, мол, она потеряла ко мне доверие. Завотделения попросила меня больше такого не делать и никому из пацинетов ничего не предлагать вне стен отделения. До этого я уже узнал, что психологам в больнице запрещали раздавать свои визитки пациентам и понял, что я зажат со всех сторон. Я хотел бы помочь многим, кто находится в отделении. Очень часто за психиатрическим диагнозом лежит терапевтически понятный, уже давно глубокого описанный комплекс проявлений какой-либо зависимости или созависимости, синдром взрослого ребенка алкоголика. Лечить этих людей психотропными препаратами совершенно бессмысленно, это только уводит их от понимания природы своего заболевания. Но говорить с ними об этом я мог либо крайне осторожно, либо вообще не мог. Приглашать их к себе в частную терапию тоже можно было крайне тихо. Никакой другой активной терапевтической работы, кроме моей одноразовой встречи и еще терапевтической группы раз в неделю, в отделении не проводится. И тогда я понял, что скоро я все таки уйду.  Скорее всего, именно в этот момент нос моего корабля начал поворачиваться в сторону свободного океана. Я понял, что это совсем не мое.

С чем я покидаю больницу? Я принял факт существования психиатров. Я ничего не могу с этим поделать, они просто есть. Я принял тот факт, что не все мои клиенты могут даже вместе со мной справится с тревогой, паникой, депрессией без антидепрессантов. Кому-то – и очень многим – они нужны сейчас и будут нужны в будущем. Я покидаю больницу с благодарностью за финансовую поддержку, так как я получал для своего места и времени низкую, но большую, чем я ожидал, зарплату, позволившую стабилизировать материальное положение семьи переселенцев. Я благодарен за колоссальный опыт, который я могу трансформировать в значительное количество частных клиентов и самое главное – в смелость с ними работать и не бояться. Ни симптоматики, ни угрозы самоубийства. Я благодарен за хорошее отношение врачей и медсестер. За понимание сложности работ в крупной организации.

Я знаю, что без усталости и тревоги не вырабатывается ни один навык. Опыт и тренировки до кровавых мозолей впечатывают их в наш спинной мозг и мозжечок. Я благодарен за усталость и бессонницу психиатрической больнице, но я больше туда не вернусь. Мне достаточно.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *