Виктор Франкл: Не парьтесь — Бог есть!

диалогДля тех, кто проживает депрессию, встреча, только настоящая, с Богом важна потому, что она избавляет от предельного одиночества, которое и является депрессией. Всякие определения через симптомы — это ерунда, главное в депрессии — полное, абсолютное, вселенское одиночество. Когда появляется тот Бог, которого человек себе хочет, человек перестает быть один, появляется Ты и этот Другой уже никогда не уходит из диалога, Он никогда не бросит и не подведет. Завершается нарциссически-эгоцентрический диалог с самим собой типа Я — Я и начинается истинный диалог Я — Ты.

У К.Юнга Самость — это Бог, который есть вне человека и одновременно это архетип в бессознательном, то есть образ Божий в психике, в душе, выполняющий энергетическую, организующую и призывающую роль в каждом из нас. Самость = образ Божий призывает, направляет нас, зовет нас к творчеству, к сотворчеству, к тому, чтобы мы стали подобными Тому, кто нас создал.

Все это хорошо, но очень сложно. Виктор Франкл сказал об этом проще и яснее: человек живет смыслом и ответственностью за поиск и обретение смысла, а ответственность за принятие решений он несете перед Всевышним.

«Тот, перед кем человек несет ответственность

Для объяснения человеческой свободы достаточно одной экзистенциальности, для объяснения же человеческой ответственности я должен обратиться к трансцендентальности совести.

Инстанция, перед которой мы несем ответственность, — это совесть. Если диалог с моей совестью — это настоящий диалог, то есть не просто разговор с самим собой, то встает вопрос, является ли совесть все-таки последней или же лишь предпоследней инстанцией. Последнее «перед чем» оказывается возможным выяснить путем более пристального и подробного феноменологического анализа, и «нечто» превращается в «некто» — инстанцию, имеющую облик личности. Более того — это своеобразная сверхличность. Мы должны стать последними, кто не решался назвать эту инстанцию, эту сверхличность тем именем, которое ей дало человечество: бог [цитата из советского издания книги В.Франкла 1990 г., поэтому первая буква «б» в слове «Бог» маленькая — М.Б.].

Мы говорим здесь о сверхличности так, как если бы можно было говорить о ней в среднем роде. Однако тем самым мы превращаем ее в вещь. На самом же деле о боге нельзя говорить как о вещи, как о чем-то и даже, пожалуй, как о ком-то. Можно говорить лишь с ним как с кем-то, как с собеседником, с неким «Ты».

За человеческим «сверх-Я» стоит божественное «Ты»: совесть — это трансцендентное «Ты».

Подобно тому, как у человека имеется метафизическая потребность, ему свойственна и символическая потребность. Насколько эта врожденная символическая потребность глубоко укоренена и закреплена, мы видим в повседневной жизни обычного человека. Ежедневно и ежечасно он делает символические жесты — когда он приветствует кого-то или когда он желает что-то кому-то. С рационалистической, утилитаристской точки зрения все эти символические жесты абсолютно бессмысленны, поскольку они бесполезны и бесцельны. На самом деле они отнюдь не бессмысленны: они просто бесполезны и бесцельны или, лучше сказать, просто не служат какой-либо цели.

Вспомним слова Паскаля: у сердца есть свои резоны, неведомые рассудку, резоны, недоступные рационализму и утилитаризму.

Действие символа можно сравнить с эффектом перспективы. Подобно тому как перспектива средствами второго измерения выражает третье, позволяет в плоскости увидеть пространство, так и символический образ делает непостижимое доступным и понятным. Необходимо только осознавать, что приведенная только что аналогия между перспективой и символическим образом сама является всего лишь символическим образом. Поэтому Ясперс был прав и расставил все точки над «i» по этому поводу, когда он сказал, что само понятие символа — это всего лишь символ.

Через имманентное содержание символа трансцендентный объект приобретает все новую и новую направленность. Единственным условием является проницаемость этого имманентного содержания, через которое трансцендентный объект должен быть виден. Чтобы символ сохранял эту свою прозрачность, он никогда не должен пониматься буквально и дословно. Лишь когда на него направляется свет интенционального акта, в нем вспыхивает трансцендентное. Всякий раз в новом акте происходит овладение символом.

Абсолютное постигается не «с помощью» символа, а «в» символе. Это можно пояснить следующим примером: мы не в состоянии увидеть небо, даже если осветим его мощнейшим прожектором. Если при этом мы видим, например, облака, то это доказывает лишь, что то, что мы видим, — это как раз не небо. И вместе с тем именно видимые облака являются символом невидимого неба.

Если интенция не идет дальше видимого символа, то она не достигает незримой трансцендентальности. Таким образом, символ всегда пребывает в неопределенности: он всегда нечто меньшее, чем та вещь, которую он символизирует, но при этом больше, чем просто ее образ. Если может быть справедливо утверждение Клагеса о «реальности образов», то оно относится к символу, но лишь постольку, поскольку (реальный) символ является символом некоей высшей реальности. Если бы он был просто образом, то он не мог бы обладать той же степенью реальности, что и сам символизируемый предмет.

С точки зрения экзистенциального анализа бог никоим образом не является образом отца. Скорее наоборот: отец — это, можно сказать, первый конкретный образ бога, складывающийся у ребенка.

Отец не является для нас прообразом всего божеского, скорее верно прямо противоположное: бог — это прообраз отцовства. Только онтогенетически, биологически, биографически отец первичен; онтологически же первичен бог. Хотя психологически отношение ребенок — отец предшествует отношению человек — бог, онтологически первое отношение является не образцом, а отражением.

Что следует из того, что бог выступает как невидимый свидетель и наблюдатель? Актер, стоящий на подмостках, точно так же не видит тех, перед кем он играет; его ослепляет свет софитов и рампы, а зрительный зал погружен в темноту. Тем не менее, актер знает, что там, в темном зале, сидят зрители, что он играет перед кем-то. Точно так же обстоит дело с человеком: выступая на подмостках жизни и ослепленный сверкающей на переднем плане повседневностью, он все же мудростью своего сердца всякий раз угадывает присутствие великого; хоть и незримого наблюдателя, перед которым он отвечает за требующееся от него осуществление его личного конкретного смысла жизни.

То, что нравственность человека может им самим не осознаваться, известно еще со времен Фрейда, сказавшего однажды, что человек часто не только гораздо безнравственнее, чем он думает, но и гораздо нравственнее, чем он полагает. Экзистенциальный анализ делает лишь следующий шаг, отстаивая ту точку зрения, что человек часто гораздо более религиозен, чем он сам подозревает. Не надо только ставить эту неосознаваемую религиозность в один ряд с вытесненной сексуальностью или, как это сделал однажды один из учеников Юнга, говорить о религиозном влечении наряду с агрессивным.

Мы сказали, что человек нередко более религиозен, чем он подозревает. Часто эта подсознательная вера выступает как вытесненная религиозность; с не меньшим правом, однако, ее можно назвать стыдливой религиозностью. Ведь сегодняшний интеллектуал, воспитанный в традициях натурализма, натуралистического образа мира и человека, склонен стыдиться своих религиозных чувств.

Такая либо вытесненная, либо осознанная, но стыдливая религиозность не нуждается в обращении к каким-либо архетипам для объяснения. Ведь общность содержания (представления о боге) определяется не сходством определенных форм (мы имеем в виду архетипы), а тождеством объекта (то есть бога). Никому, в конце концов, не придет в голову при виде нескольких похожих фотографий утверждать, что это отпечатки с одного и того же негатива: ведь и негативы схожи между собой или даже одинаковы лишь постольку, поскольку на них снимался один и тот же объект» («Человек в поисках смысла»)

2 comments

  • Анжелика

    Совесть подарил нам Бог, в помощь, предостерегая нас от грехов, которые наносят вред нашему телу и душе, чтобы мы через нее (Совесть) с Ним общались и исполняли заповеди Божьи. С Христианской точки зрения, Спасение Души своей является наивысшей целью, так как Душа — это наивысшая ценностью у человека. Чем более интеллектуальный и духовный человек, тем быстрее он придет к Истиной Вере. «Ищите — и найдете, стучите — и услышаны будите» — Нагорная проповедь. Каждый ищущий смысл Истины, услышан будет. Смыслом жизни в Православном Христианстве является обретение Жизни вечной, в соединении со Господом Иисусом Христом, который принес себя в жертву и освободил нас от смерти. Для того чтобы быть вместе со Христом — Светом Истинным в жизни Вечной, а не во тьме, в Него надо искренне поверить, попросить о спасении, и стремиться жить по его заповедям. Христианство утверждает, что спасение возможно только на пути обращения к душе человеческой, излечение ее от страстей (славолюбия, сребролюбия и сластолюбия) и соединения ее со Христом. Земная же жизнь является экзаменом для человека, исполнением своего долга — очищения своего сердца и души, для чего надо избавляться от страстей, осознать свою греховность, смириться, исповедаться перед Богом и священником, искренне покаяться и причаститься. Таким образом, очистить свою душу и сердце, чтобы сохранить в ней Божью Благодать. При очищении души, достижении чистоты духовной, можно соединиться с Богом. «Будьте совершены, как совершен Господь Ваш Иисус Христос» — Нагорная проповедь.

    • Спасибо за отзыв, сказано хорошо. Только я бы не во всем согласился с этим. Нынешнее христианство понимает «спасение души» как отвержение жизни в этом мире ради «царства небесного» после смерти. В любом храме можно услышать слова от батюшки: «умер человек и попал в царство небесное». Это полуязыческая идея. Машиах Иешуа никогда не был «заточен» под смерть, Он говорил о жизни и задача верующего не только все время бороться за собственную «чистоту души», а хоть каким-то боком участвовать в преображении ЭТОГО мира. Машиах (по гречески Христос) и Царство Небес — Они здесь, в этом мире для его преображения и оба процесса должны идти одновременно: я меняюсь, меняю свою душу, и меняю окружающий мир. У нас в ЭТОМ мире есть миссия, цель, смысл. Выполняя эту цель и миссию, мы становимся или можем стать счастливыми, наша жизнь может наполниться важными и интересными делами. Если же всю свою энергию сосредоточить только на покаянии и борьбе с грехами, не видя цели, ради которой это делается, то это как если бы все силы тратить на совершенствование переключения передач в машине, не понимания и не обращая внимания на удовольствие и цель от езды. Цель МОЕЙ жизни, от которой я только и могу говорить, в том, чтобы быть с Богом здесь и сейчас, а не там, после смерти.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *